2–9 сентября 2018 года
Аккредитация
Template "" was not found.
Проводник
Пресса о нас
Фотоальбом

Не плачь, бедная Лиля!

15 Сентября 2002

«Есть две новости – плохая и хорошая. С какой начнем?» - так объявлял о новостях герой одного фильма. Начнем с хорошей. Лучше наших зрителей нет на свете.

Мало того, что бесплатные (и внеконкурсные) показы под открытым небом на Театральной площади Анапы собирали толпы народа: на «Кукушке», говорят, было примерно три тысячи человек.  Но даже если речь идет не о таких раскрученных фильмах, как «Звезда» и «Кукушка», зрители готовы защищать фильм, который им понравился, даже от целой кучи критиков, почуявших легкую добычу. Конкурсный фильм «Практика» - первая картина Андрея Макарова, снятая в родном Кирове,  в интерьерах реальной больницы, на собственные деньги, к тому же с единственной профессиональной актрисой, - был уязвим по многим параметрам. Кроме одного...

Модная тема «психа», «дурака», «отверженного», которая равно эксплуатируется Голливудом («Блеск»), европейским арт-хаусом («Идиоты») и отечественным фестивальным кино («Дом для дураков» Кончаловского), решена на материале российской провинциальной жизни. Перед зрителем - история тихого пациента психиатрической клиники, имевшего неосторожность влюбиться в юную практикантку и более того – несчастье получить намек на взаимность, за которым последовали насмешки, побои и невольное предательство всех, даже врачей.

Психологические мотивировки героев, на мой взгляд, оказались обрисованы хоть и схематично, но точно. Американское кино обожает штамп, по которому «ненормальные» и оказываются воплощением человеческой нормы, идеала. Кстати, в конкурсе была картина, предлагающая очередную вариацию на эту тему – «Симфония молчания» Вигена Чалдраняна: сумасшедший дом в ней больше похож на элизиум, где обитают непризнанные гении и идеальные политики. Макаров же в «Практике» предлагает совершенно иной ход. Мир в палатах психиатрической клиники и мир за ее окном сходны тем, что в обоих над людьми властвуют страх стать изгоем, желание власти, любовь и ревность, инстинктивная агрессивность и столь же инстинктивная доброта, наконец, страх перед чужим миром. Другое дело, что уж слишком статично, даже для «наива», снята эта история.

Но когда на вечерней пресс-конференции критические разборки «Практики» начали приближаться к точке кипения, звонкий женский голос из зала сообщил, что ей как зрителю фильм понравился и она вообще не понимает, за что на режиссера так набросились. Бойкая девушка оказалась местной медсестрой. Нельзя сказать, что явление зрителя критическому народу очень понравилось. Обыкновенно любят зрителя виртуального, спрятанного в цифрах телестатистики. А тут – на тебе: вроде бы «незрительское» кино – не боевик, не чистая мелодрама, с другой стороны, не арт-хаус для знатоков, а живой зритель мало того, что посмотрел, а еще и заступается. Ну, как тут не вспомнить круглый стол продюсеров и телепрокатчиков, проходивший тут же, на фестивале, где умудренный рейтингами теленарод пришел к выводу, что чем хуже кино, тем лучше для рейтинга. Дескать, публика – дура, недаром женского рода. Удивительно ли, что рано или поздно ответ будет – сам на себя в зеркало посмотри.

Тут самое время посмотреть в зеркало или – что почти одно и то же – на фильмы, на которые критики возлагали особые ожидания. И тут нас ждет новость плохая: ожидания не оправдались. Два фильма, о которых говорили больше всего, -- «Ковчег» Юрия Кузина и «Лунные поляны» Игоря Минаева впечатляют сочетанием почти виртуозного профессионализма и бьющей в глаза фальши. Такое ощущение, что эксклюзивный золотой ключик пытаются запихнуть в замок, к которому он вовсе не подходит. Потому вся эта эксклюзивная красота пропадает понапрасну.
Юрий Кузин сделал свой «Ковчег» по моделям 60-х, положив в основу сценария киноповесть Геннадия Шпаликова «Причал».

Кроме смены названий, слегка сместились акценты: на первый план выходит не красавец-шкипер (роль Евгения Сидихина), оставленный женой и по этому поводу решающий украсть собственного сына, а влюбленная в него отчаянная девчонка Катя (дебют Карины Разумовской), которая преследует шкипера, «как тень или верная жена». Бросается вплавь за его баржей, идущей в Москву, бродит в поисках шкипера по ночной Москве, где встречаются ей по дороге грустные дрессировщики медведей, целый взвод солдат-романтиков, «принц» на иномарке – весь в белом и с бультерьером, мальчик на велосипеде и другие хорошие москвичи. И вновь плывет за баржей. Попытка «скрестить» героев 60-х – безалаберных, наивных, влюбленных и отчаянных – с антуражем конца 90-х, не удалась. Герои выглядят абсолютно не адекватными действительности. Сама действительность зависает между сказкой, где всегда нас ждет happy end, и страной непуганых идиотов, которые готовы маленького ребенка оставить ночью в городе спать на скамеечке или с милой улыбкой следить за тем, как он уплывает на барже в даль светлую.  

Другую попытку найти стилистическую доминанту современности в прошлом предпринимает Игорь Минаев в «Лунных полянах». Он ищет ее в серебряном веке, в декадансе – в сюжете изломанной инцестуальной любви между братом и сестрой; в надрыве «Идиота», при чтении финала которого наступает «гибель всерьез» актера; в растительном орнаменте теней, ложащихся на лица героев белыми ночами; в преданности таланту как высшей ценности… Кажется, что все рифмы (от древнегреческих мифологических  до новой «Гибели богов» Висконти, не говоря уж о литературных, отечественных) зрителю «впариваются» с назойливой настойчивостью, чтобы не было никаких сомнений: перед нами качественный товар. В результате получается нечто действительно очень красивое, декоративно-манерное, долженствующее свидетельствовать о высокой духовности и неизбежной обреченности тонкой интеллигентской души. Найдется ли потребитель, готовый облиться слезами над этим вымыслом, -- вопрос к маркетологам.  

Я же замечу, что между декадансом начала прошлого века и нервным раздраем начала нынешнего – дистанция огромного размера. «Упадок» века серебряного выглядел таковым на фоне предыдущего расцвета «дворянских гнезд», над которыми смеялись, конечно, Базаровы, но без которых не было бы ни Аксакова, ни Тургенева, ни Фета, ни Толстого, ни Леонтьева… «Декаданс» века нынешнего ведет отсчет вовсе не от Федора Михайловича или Антона Павловича, а от вполне кондовых советских номенклатурных гнезд, чей расцвет определялся торжеством восставших масс, жаждавших для начала сбросить всю прежнюю культуру с парохода современности. Рекультивация, проводимая начиная с 60-х в университетских городах физиками и лириками, лишь отчасти восполнила утраты.

Плач по утраченному (будь то народная или религиозная традиция или высокое бескорыстие просвещенной интеллигенции) стал одной из характерных черт советской культуры (от Айтматова до Быкова, от Распутина до Трифонова). Потому игры в декаданс в «Лунных полянах» выглядят театральной стилизацией в лучшем случае. Тетеньки, обожающие Достоевского и Чехова и живущие на грошовые зарплаты, ностальгируют вовсе не по эпохе Белого или Мережковского, а по своей юности в 60-70-е, в которой, возможно, и не было колбасы в магазинах, зато не было и олигархов, бездомных детей на улицах, а билеты в театр были по карману библиотекарю. Если быть честными до конца, «Лунные поляны» вовсе не для них, а для тех, кто, имея хорошие счета в хороших банках, хотел бы для полноты ощущений бравировать собственной антибуржуазностью. Модная это сейчас фишка.

Третья надежда «Киношока» - Лариса Садилова, которая привезла фильм «С любовью. Лиля» - сделала ставку на штампы классической советской мелодрамы. Тут надежды скорее оправдались – на мой взгляд, лишь отчасти. Эйфорию критиков понять можно. Наконец-то появляется фильм не о киллерах (пусть и с приставкой анти-), не об олигархах, а о работнице птицефабрики, чью жизнь, похоже, события минувших пятнадцати лет никак не затронули. Как она стояла на конвейере (кадры механизированной куриной смерти – одно из сильнейших впечатлений от фильма, даже если не рассматривать их в качестве метафоры жизни человеческой), так и стоит. Еще и радуется, что работа есть. К тому же куриная тушка – самая распространенная местная  у.е., всегда под рукой. Как ухаживала за престарелым дедом, которого, что дитя малое, без присмотра не оставить, так и ухаживает. Как была одинока, так и осталась. Круг женских забот (мужья, дети, аборты, дом) неизменен, и вечная героиня мелодрам – одинокая женщина, которая желает познакомиться – вновь выдвигается на авансцену народного кино. Общая вольность нравов, впрочем, сказалась и на ней. Простодушие, помноженное на практичность, дает трагикомический результат: поиск мужа она целенаправленно ведет в койках командировочных, которых потом засыпает открытками со стихами собственного производства.

Это соединение ужаса и комизма жизни, трогательности и жалкости героини, китча и высокого искусства (любовь к которому приходит к Лиле одновременно с любовью к лопоухому пианисту) – создает тот самый ток высокого напряжения, который не может оставить равнодушным зрителя. Лиля в исполнении Марины Зубановой убедительна: героиня не всегда выглядит клинической идиоткой, скорее - простодушной, чудиком женского пола не от мира сего, каких знавало наше кино в 70-80-е годы. Обилие свежих лиц в кадре создает эффект почти документальной достоверности. Переход в сказку с утешительным  happy end’ом плавен и ничем не напоминает очередную стадию конвейера для квочек. 

 Другое дело, что от Ларисы Садиловой после блистательного дебюта (ее фильм «С днем рождения!» получил более 30 фестивальных призов) ждешь почему-то не вариации на темы старого доброго советского кино, даже очень профессионально и добротно сделанной. Ждешь ее собственного неповторимого взгляда, который так поражал в первом фильме. Кроме того, герой-чудик, допустим, в рассказах Шукшина был маргиналом, открывавшим пространство внутренней свободы внутри зарегламентированной жизни. Бедная Лиля жаждет ровно обратного: она мечтает попасть в колею семейной жизни, в которой уже бредут по кругу ее подруги. Ее зависимость от мнений товарок, соседок, подруг выдает в ней попросту инфантильность. Вместо силы характера, как ни обидно признать, перед нами сила инстинкта (в том числе и стадного). Повторение пройденного оборачивается его незаметной перелицовкой.
Любопытно, что поиск ключа к современному человеку мужчин уводит гораздо дальше, чем женщин.

Эстонец Арво Ихо, чей фильм «Сердце медведицы» был в программе и XXIV ММКФ, обращается к мифологии северных народов. История охотника Ники, им рассказанная, – парафраз давнего мифа о становлении человека, его взаимоотношениях с тотемом, и шире – миром природы. В отличие от Ихо питерец Евгений Юфит конфликт человека и природы  переносит в сферу сознания. Столкновение рационального и иррационального в человеческой природе становится сюжетным стержнем картины «Убитые молнией». Страхи, мифы, сны и детские воспоминания, в которые погружается женщина-биолог в фильме Юфита, -- своеобразная археология сознания, находящая разным его пластам разные визуальные эквиваленты. Просчитанная выверенность каждого кадра у Юфита странным образом согласуется с живой многозначностью целого фильма. Юфит – единственный, кому удалось, пожалуй, непротиворечиво соединить логоцентризм сознания с интуитивностью визуального образа.

На фоне этих картин, продиктованных не столько наблюдением сегодняшней жизни, сколько попытками ее интерпретировать в рамках отыгранных схем, резко выделяется казахская картина «Не плачь!» Амира Каракулова, которая стала фаворитом фестиваля (ей вручили приз гильдии киноведов и кинокритиков). Снятая на видео практически без денег, переведенная на пленку в Чехии на деньги благотворительных фондов, она поражает контрастом безыскусности изображения и потрясения, которое испытываешь после ее просмотра.

Дело не в том, что Амир Каракулов демонстрирует высший пилотаж: российская школа режиссуры (он учился в мастерской Соловьева, из которой вышла знаменитая «казахская волна») органично соединена с опытом иранского кино  и с привычными уже поисками датских «догматиков». И никаких швов! «Живое», подвижное, дышащее изображение скудного быта горного аула, из которого даже в больницу можно выбраться только на тракторе, не дань моде. Взгляд, полный любовного внимания, обращен на ребенка и женщину, что учит его считать, на старуху, что мелет зерно так же, как сотни лет назад. Его приближение к героям рождает ощущение почти чувственного прикосновения, что важнее слов. Но это лишь точка отсчета. Обычный бытовой сюжет – болезнь ребенка и его лечение – превращается в историю о самоотверженности, любви, красоте и магии искусства. Историю, рассказанную без сентиментальной слащавости, но и без декларативной патетики (ср. фильм «Прикованный» Валерия Рыбарева). Получилось кино нежное и подлинное. Настоящее, одним словом. 

Фестивальные открытия, впрочем, этим не ограничиваются. Активно развивающееся короткометражное кино, представленное на «Киношоке» отдельным конкурсом, может ждать яркое будущее. Оно явно перестало быть только площадкой для молодняка. «Взлет» Марата Сарулу, «Последний вагон» Аудрюса Стониса (дебют в игровом кино знаменитого литовского документалиста, обладателя европейского «Феликса» за 1992) «Клоун» Ирины Евтеевой (между прочим – Серебряный Лев в Венеции этого года), «Завтра день рождения» Ларисы Бочаровой (диплом гильдии киноведов и кинокритиков), «Оторви да брось» Жанны Соколовой -- лучшее тому доказательство. Правда, вопрос, где и как показывать «короткий метр» любознательному зрителю остается открытым. Но не навсегда же…

 

 

 

 

 


Жанна Васильева



Вернуться к списку